Наверх

2.2. Будни армейского фотографа

Приехал в часть зимой. Сугробы - выше головы. Ночь - круглые сутки. Холод. Подразделение, куда попал, не то что элитным – нормальным назвать нельзя.

Такое создавалось впечатление, что в него собрали все армейские «отбросы общества». Дисциплины никакой, условия проживания – нулевые, порядки – как на зоне. Разболтанность даже среди офицеров ужасающая – форма с одним погоном или вообще без оных почти норма… Какое-то время пришлось доказывать свою значимость. Доказал.

Не знаю, как сейчас, а тогда попасть в отдаленную мотострелковую часть было равносильно ссылке. Что-то на уровне стройбата. Что, собственно, и подтверждалось контингентом нашей части. Идеологи Советского Союза хоть и проповедовали интернационализм, однако имперские националистические замашки в формировании армейских подразделений соблюдали свято. Большую часть нашего полка составляли азиаты и «лица кавказской национальности». Те немногие русские, что у нас служили, попали туда либо после дисбата, либо после неудавшегося испытания в более элитной части (как я со своим полиартритом), либо находились в такой умственной и физической форме, что вообще было странно, как их пропустила армейская медкомиссия. Понятно, что при таком раскладе иметь в анкете запись «русский» было совсем не почетно.

Моя внешность многих вводила в заблуждение, и первое время я то и дело слышал:

- Ты кто по нации?

Ответ «русский» всех разочаровывал. Каждый из подходивших надеялся найти во мне земляка.

В первый же вечер меня стали «испытывать на прочность».

Подошел ко мне один азербайджанец и проникновенно попросил помочь. По-хорошему попросил, как друга:

- Понимаешь, я так устал, и у меня еще столько дел… Ты помой вместо меня туалет. Хорошо? 

Я, конечно, ему от всей души посочувствовал, но туалет мыть отказался. Тогда пришли еще несколько азербайджанцев. С сержантскими погонами. 

- Ничего не поделаешь, надо мыть, - повторили они. 

Мое упрямство вызвало у них заметное раздражение, по выражению лиц я понял – будут бить. Терять мне было нечего, и всю силу своего возмущения я вложил в удар по одной из сержантских физиономий. При этом остальные уже трясли меня как грушу. И вдруг, что такое? Азербайджанцы почти совершенно забыли про меня и переключились на кого-то еще. Оказалось, что за меня вступились армяне. Их диаспора занимала тогда в полку главенствующее положение. Я к армянам не принадлежу, просто по прибытии в часть познакомился с одним из них – таким же бывшим студентом, как и я. Ну и, конечно, сыграла свою роль взаимная неприязнь между армянами и азербайджанцами.

Служили у нас и чеченцы. Немного. Всего двадцать четыре человека. Но держали в страхе они весь гарнизон. Я уже тогда имел возможность убедиться, насколько это жестокий народ. Однажды они всерьез сцепились с армянами. Причем армян было в три раза больше. Пока не появились караульные с автоматами, никто даже и близко не смел подойти к этой каше. Замкомандира полка несколько раз пальнул из пистолета, но этих выстрелов даже не услышали. Что такое эти выстрелы в воздух, когда в ход пошли не то что пряжки, а уже и штык-ножи…

Знаете, что говорит отец-чеченец своему сыну, заметив у него фингал? Он не спрашивает его о причине драки, не жалеет его. Только лишь интересуется, отомстил ли сын обидчику. «Я твои синяки вижу, а твоего обидчика – нет»… Так что не зря на чеченском флаге изображен волк. Эта эмблема очень точно отражает черты характера чеченского народа. 

И все же столь воинственный характер чеченцев еще не основание для ведения войны с ними. И я не понимаю, как большинство российского населения может поддерживать эту кампанию. Казалось бы, после стольких разрушительных войн русские должны быть самыми яростными противниками такого способа разрешения государственных конфликтов. Но нет. И по радио, и по телевизору, и в газетах мы слышим бодрые отчеты об убитых боевиках, равнодушно смотрим на изможденных беженцев, с любопытством разглядываем руины Грозного. И не ужасаемся. Не протестуем. Считаем совершенно нормальным войну огромного государства с маленькой горной республикой. Учитывая чеченский характер, я думаю, мы надолго увязли в Кавказских горах. Либо Россия перебьет всех чеченцев как нацию и только тогда война прекратится, либо наша страна должна прекратить эту бесконечную бесперспективную для обеих сторон бойню. 

Четверо чеченцев нашего батальона особой свирепостью не отличались. Все они, как и я, попали в армию со студенческой скамьи. Причем двое из них закончили первый курс института в Твери. Так что в какой-то степени мы могли считаться земляками.

Большую часть своего свободного времени я проводил в подразделении музыкантов. Жили они в отдельно стоящем домике, похожем чем-то на сказочный терем. Богемная атмосфера музыкального отделения ничем не напоминала об окружающей нас армейской «зоне», она создавала ощущение свободы. Мне, конечно, это нравилось. 

Совершенно неожиданно пригодилось мое увлечение фотографией. Получил в свое полное распоряжение полковую фотолабораторию и стал для всех просто незаменимым человеком. Документы оформить – ко мне, фото на память домой – ко мне, съемка местности – снова я. И говорить не надо, какие это давало возможности. 

На завтрак, например, я вообще перестал ходить. Проснешься, глаза протрешь, нашаришь под койкой банку сгущенки – проколешь, приложишься, и опять под одеяло. 

Бытие определяет сознание – я проверил эту философскую истину на практике. Чего стоила, например, моя радость по поводу завязавшихся знакомств с тепличником (ответственным за теплицу), с маслорезом… Тепличник, кстати, был истовым христианином. Несгибаемым молоканином. Не боялся ни чеченцев, ни армейских командиров. Он считал, например, что после «присяги» Богу он не имеет права присягать советским властям. И сколько бы его ни заставляли произносить слова общевойсковой клятвы, он не поддавался. Я не разделял тогда его веры в высшие силы, но признавал его право на свое мнение. Мы с ним часами говорили на всякие религиозные темы. Представляете, посреди заполярной зимы сидеть в армейской теплице под развесистыми огуречными листьями и беседовать о Боге. 

Продолжалась такая замечательная жизнь ровно до того момента, как меня угораздило разругаться с майором – директором клуба. Этот неопрятный тучный немец заставлял нас ремонтировать его квартиру. И все бы ничего, но относился он к нам, как к личным своим рабам. После нескольких моих высказываний типа «мы такие же люди, как и вы», должности фотографа я лишился.

Новости

Мнения

Записки Шестуна