Наверх

1.9. Олимпиада, Брежнев и ветер перестройки

После седьмого класса все наши ребята поехали в трудовой лагерь. Тогда нам все это казалось очень интересным. Однако я свое лето организовал по-другому – пришел в отдел кадров на НПО АЗТ и попросился на работу.

Меня и еще нескольких юнцов оформили чертежниками. Оклад – восемьдесят. Разумеется, за кульман нас никто не поставил. Инженеры чертили, мы – ездили в совхоз. И вот каждый день я садился в автобус и отправлялся на «битву с урожаем» в «Заокский». Трудились мы в овощеводческой бригаде Рыбаковой, Героя Социалистического Труда. Знаете, я бы ей и еще десять медалей вручил. Никогда раньше таких людей не видел – она одна пахала, как все мы вместе взятые двадцать человек.

Через месяц получил я свою зарплату в восемьдесят рублей и на самой ранней электричке поехал в Москву – покупать маме подарок… Приехал в «Польскую моду» где-то в шесть утра. «Хвост» у магазина уже стоял приличный. Топтался в очереди аж до обеда и все зря – ничего не смог для матери подобрать. А нашел то, что искал, в обыкновенном универмаге Олимпийской деревни. Красный импортный джемпер сразу же привлек мое внимание, и после тщательного осмотра решил - беру. Выбор оказался очень удачным – джемпер до сих пор еще хоть куда, и мама иногда надевает его. Вообще, выбор подарка, как мне кажется, очень серьезное дело. Лучше уж вообще ничего не дарить, чем купить что попало. Я всегда подходил и подхожу ответственно к процедуре выбора, стараюсь подобрать что-то соответствующее характеру того, кому презент покупаю. Подарок, на мой взгляд, может быть совершенно неброским. Но он обязательно должен быть качественным. И уж, конечно, должен нравиться в первую очередь не дарителю, а тому, кому дарят.

Грандиозное событие моих школьных лет – Олимпиада-80. Любопытство к происходящему я испытывал достаточно сильное – никогда еще к нам не приезжало такое огромное количество иностранцев. Однако попасть в столицу на тот момент – занятие не из простых, въезд в Москву был строго ограничен. Нам, серпуховичам, было проще, чем, например, тулякам, – выручала подмосковная прописка.

Москва тем летом просто сияла. Идеально чистым асфальтом, свежевыкрашенными домами, нарядными газонами, яркими витринами. Я, во всяком случае, перемену замечал. В столице мы с Игорем бывали часто - то мать за продуктами пошлет, то сами погулять съездим или, например, поплавать в открытом бассейне «Москва». Так что возможность сравнить Москву до Олимпиады и во время нее у меня была.

В один из олимпийских дней я приехал в Олимпийскую деревню и пошел покупать билеты. К заядлым спортивным болельщикам меня отнести трудно. Мне, по большому счету, было все равно, куда попасть, – лишь бы посмотреть на международные соревнования. Неважно, какие. 

Удалось достать билеты только на скачки. Проходили они в Битце. «Лошадиные» состязания на меня впечатления не произвели. Что действительно запомнилось - на каждом шагу продавали напитки в ярких красных одноразовых стаканчиках, воздушные шары всевозможных расцветок, какие-то козырьки от солнца. Для нормального советского подростка это было очень впечатляюще. Газировку ядовито-желтого цвета мы тогда пили из допотопных автоматов и понятия не имели об одноразовой посуде, а одну пластинку импортной жвачки дружно пользовали всем классом. По принципу: пожевал сам – дай пожевать товарищу.

***

После восьмого класса я поступил в ПТУ. Уговаривали меня на этот шаг всем педагогическим коллективом. Видимо, я и в самом деле сильно нервировал своих учителей. К школьной дисциплине почтения не испытывал, учебой не занимался. Возможно, сказался перевод в другую школу – ведь в «старой» школе у меня в табеле были почти одни пятерки. А тут еще развод моих родителей, пришедшийся как раз на время учебы в новой школе… В общем, я был целиком предоставлен самому себе. А что такое бесконтрольный подросток-восьмиклассник? Драки, различные истории, шумные компании по вечерам и тому подобные занятия. Так что в необыкновенных преимуществах ПТУ все учителя убеждали меня буквально хором. И убедили. 

Поступил я в ПТУ-28 на специальность «Помощник мастера ткацких станков».

Странная штука: вольницы в ПТУ было гораздо больше, чем в школе, но меня почему-то на «подвиги» не тянуло. В школе я отличался от своих одноклассников стойкой нелюбовью к дисциплине и урокам, здесь – наоборот. Я довольно часто садился на первую парту, внимательно, не обращая внимания на общий гам, слушал учителя и старательно выполнял все задания. 

Если на контрольной по химии нужно было решить два задания, я решал шесть – за несколько вариантов сразу – и распространял листочки с ответами по всему классу. То же самое по алгебре. Если объявляли олимпиаду по какому-либо предмету – я обязательно в ней участвовал. И побеждал, между прочим.

В те годы многие мои друзья были помешаны на мотоциклах. Обладатель мотоцикла высоко котировался в любой компании. Наконец дозрел до покупки и я. Деньги были – что-то подзаработал, что-то добавила мама. Купил «ИЖ-спорт». Мощностью он обладал не маленькой – мне удавалось разгонять его до ста сорока километров в час. Для машины это, может быть, и не очень впечатляюще, но для мотоцикла необыкновенно много. Во всяком случае, если врежешься куда-либо, то уж точно в живых не останешься... До мотоцикла у меня не было даже мопеда. Поэтому, конечно, несколько раз я довольно сильно «приложился». Навыки, впрочем, пришли довольно быстро, и я наслаждался скоростью и дорогой. Ниже ста для меня скорости просто не существовало. Я, наверное, все-таки разбил бы себе голову, как некоторые из моих приятелей, но вскоре меня положили в больницу с приступом аппендицита, мотоцикл остался без присмотра, и его украли. Я, конечно, был в страшном горе. Мама, напротив, скорее радовалась. Ей всегда казалось, что мотоцикл меня погубит.

***

Учился у нас в ПТУ парень один. Крупный, необыкновенно сильный. Про таких говорят – у него даже уши накачанные. Двухпудовую гирю одним мизинцем шутя в воздух поднимал. Как-то я ему сделал замечание, зачем он обижает слабых ребят из нашей группы. Он стал хвастать перед всеми, что справится сразу с двумя сильными - со мной и моим приятелем. Я засомневался. Он довольно высокомерно предложил встретиться и проверить.

Утром я пришел, а приятеля нет – опаздывает. «Качок» предложил подраться один на один. Естественно, я отказывался. Но фраза: «Ты, что, боишься один?», - поставила меня в безвыходное положение. Пришли на берег Нары, выбрали площадку и начали. При этом почти вся мужская половина ПТУ расположилась на бугре полукругом. Наблюдали, как за гладиаторами, - кто победит?

Парень все же был необыкновенно здоров. И если бы схватил меня – не вырваться. И поэтому я старался по возможности держаться от него на расстоянии. Но долго так продолжаться не могло. Пришлось рискнуть и принять удар. Он взмахнул рукой - я слегка пригнулся. И… его кулак прошел мимо. А вот мой удар был точен. После бокового хука противник потерял ориентацию и раскрылся. После серии ударов противник дрогнул и побежал. Моя победа была полной.

Обратно в ПТУ мы пошли вместе. Парень, конечно, сильно был расстроен поражением. Проходим в здание училища, и вдруг он со всей дури засадил кулаком по двери и пробил ее! А дверь-то не из фанеры – из ДСП… Я на минутку представил, что было бы с моей головой, если бы он хоть раз по мне попал, и невольно поежился.

Мое стремление отстаивать свою точку зрения за восемь школьных лет мало изменилось. Даже если молчали все, я все равно высказывался. Преподавателям ПТУ это нравилось так же мало, как и школьным педагогам.

Был у нас такой предмет - обществоведение. Вела его завуч училища. 

- У нас в СССР есть право на труд, - цитировала она нам на уроке из Конституции. 

- Ну как же право, - удивился я, - когда обязанность! Ведь есть же в уголовном кодексе статья за тунеядство, следовательно никакого права нет – только обязанность.

- Нет, Шестун, есть право. Причем почетное! – негодовала завуч. 

Но чем больше она на меня давила, тем настырнее я сопротивлялся.

- Ничего себе почетное право! Если я не буду работать, меня же в тюрьму посадят. Вы, что, не видите разницы между словами «право» и «обязанность»? 

Такого, конечно, наша мадам вытерпеть уже не могла. Величественным жестом и словом «вон!» она выпроводила меня из аудитории. И таких случаев было немало.

***

Когда я учился на втором курсе ПТУ, умер Брежнев. Одряхлевший Леонид Ильич с его невнятной маразматической речью никому из нас не казался надежной опорой для страны. Да мы даже и не задумывались об этом. Он просто был. Как персонаж анекдотов, как личность с многочисленных портретов, как бессменный участник различных политических телешоу. В общем, Брежнев на посту Генерального секретаря ЦК КПСС был константой. Поэтому его смерть повергла многих, и меня в том числе, в шок. Наша завуч (та самая, с которой я поспорил о праве на труд) собрала нас в кабинете обществоведения и включила телевизор. Так что пышные похороны генсека мы смотрели в прямой трансляции. В классе стояла напряженная тишина. Мы внимательно наблюдали за траурной процессией, видели, как тело Брежнева опускали в могилу у Кремлевской стены. Стук гроба (его почти уронили) о дно ямы произвел на меня удручающее впечатление. Мы всерьез задавались вопросом – а что же теперь будет?

Но ничего особенного, как мы теперь знаем, в ближайшие пару лет не произошло. С приходом Андропова почти ничего не изменилось. Лишь дисциплинарные гайки стали закручивать до предела. Периодически проходили облавы на прогульщиков в магазинах, кинотеатрах, парикмахерских. Нерадивым совслужащим за отсутствие на рабочем месте в рабочее время объявляли выговоры, а то и лишали премии. Смерть Андропова страна восприняла спокойно. Ни я, ни мои знакомые особо не переживали по этому поводу. Мы ведь даже не успели к нему привыкнуть. Известие же о смерти Черненко, сменщика Андропова на посту генсека, мало кого взволновало.

Когда же на смену дряхлым правителям пришел Горбачев, мы были им почти очарованы. Речи без бумажки? Это вызывало восхищение. Кроме того, Михаил Сергеевич говорил вслух то, что давно было в головах у всех – нужно что-то менять, нужно искоренять взяточничество, нужно повышать уровень жизни, который далеко не самый лучший в мире, как нам твердили до сих пор. 

Я не отношу себя к противникам Горбачева. Считаю, что он сыграл большую роль в истории нашей страны и даже в мировой истории. Другое дело, что он не сумел справиться с управлением – ускорить ускорил, а вот затормозить уже не сумел…

На последнем курсе ПТУ нас довольно часто отправляли попрактиковаться на фабрику и ставили вдвоем на комплект ткацких станков (около сорока). Мы обслуживали их в три смены. Причем товарищу в ночную смену работать не позволял возраст, поэтому ночью на своем участке я дежурил один. Признаться, было немного страшновато. Не потому, что он знал больше, просто одна голова хорошо, а две-то всегда лучше. Станки же были сложные, и проблем с наладкой хватало. Зато сколько было гордости, когда я за месяц работы получил сто шестьдесят четыре рубля! Сумма эта для меня казалась просто ошеломляющей, особенно если учесть, что мои родители-инженеры приносили в месяц по сто двадцать рэ...

А еще (скептики в этом месте могут улыбнуться) я тогда с гордостью осознал свою принадлежность к рабочему классу. Особенно это ощущалось в ночную смену. Представьте, шесть утра, поют соловьи, небо окрашивается розовыми облаками, а мы, рабочие ткацкой фабрики, идем с ночной смены… И никого, кроме нас, вокруг нет. Мне даже вспоминались рассказы Горького о рабочих и фабричном гудке.

… Здание училища стоит и по сей день. Ничего не изменилось в его облике. И так же, как когда-то, спешат на занятия ученики и преподаватели. Я довольно часто проезжаю на машине мимо своего училища и каждый раз испытываю прилив теплых чувств. Если проанализировать все мои годы учебы, вместе взятые, и в двух школах, и в ПТУ, и в институте, то можно сказать, что ПТУ по общей атмосфере было мне роднее всего. Только туда я ходил с неизменным удовольствием. Только там я чувствовал себя по-настоящему свободным. Только тот коллектив казался мне по-настоящему родным. И наконец, именно там, где никто больше не заставлял меня сидеть за уроками, я осознал, что хочу учиться. 

Сразу после училища я получил направление в институт.

Новости

Мнения

Записки Шестуна